Праведная Анна каждый раз возвращает меня к одному очень конкретному возрасту. Три года. Когда я впервые прочитала историю Введения во храм Пресвятой Богородицы и поняла, сколько было маленькой Марии, меня это поразило. С тех пор каждый раз, когда кому-то из моих детей исполняется три, я невольно пытаюсь мысленно поставить его на те ступени. Три года – это уже совершенно настоящий человек со своими словами, привычками, капризами и радостями. И одновременно еще совсем маленький. Ребенок, который ищет глазами маму, просится на руки, просыпается ночью и зовет именно ее. И вот такого ребенка праведные Иоаким и Анна приводят в храм.
Церковное предание рассказывает, что супруги прожили вместе долгую жизнь и до старости оставались бездетными. Для них это было и личной скорбью, и тяжестью человеческого осуждения: бездетность в те времена воспринималась как особое несчастье, даже как знак неблаговоления Божия. Они молились. И однажды Анне было возвещено, что у нее родится Дочь, через Которую придет благословение всему миру.
Еще молясь о ребенке, Анна обещала посвятить его Богу. Наверное, именно здесь у меня возник первый вопрос. Зачем тогда так долго просить? Когда женщина просит о ребенке, за этой просьбой стоит очень земное и понятное желание: принять его в семью, растить, видеть рядом, любить, проживать свое материнство. И вдруг почти одновременно с этой просьбой звучит обещание: если Ты дашь мне дитя, я отдам его Тебе.
Мария родилась. Три года родители растили Ее дома. А потом настало время исполнить обещание. Есть вещи, о которых можно прочитать в житии одним предложением и только спустя годы понять, насколько они огромны. «Привели в храм». Несколько слов. А я каждый раз думаю о том, как они собирались, шли, как остановились у ступеней. Предание рассказывает, что маленькая Мария Сама поднялась по ним вверх. Глядя на собственных детей в этом возрасте, довольно хорошо понимаю, насколько трудно мне было бы просто остаться внизу, поэтому праведная Анна давно стала для меня не столько святой, которая долго ждала, сколько святой, которая сумела отпустить. В ней есть какая-то невероятная свобода любви. Она принимает ребенка как дар и доверяет Богу его дальнейший путь.
В праведной Анне есть какая-то невероятная свобода любви. Она принимает ребенка как дар и доверяет Богу его дальнейший путь
Сегодня мы много знаем о детской привязанности, о значении первых лет, о том, как важны ребенку тепло семьи, надежный взрослый, материнский отклик. И это знание очень ценно. Но однажды оно может почти незаметно превратиться в другую мысль: значит, чем больше меня, тем лучше ребенку. Чем больше моего присутствия, тем надежнее его жизнь. Чем внимательнее я все предусмотрю, тем меньше будет боли. Если я окажусь рядом вовремя, правильно отреагирую, распознаю потребность, заранее замечу трудность, помогу выбрать, все должно сложиться хорошо. И тогда материнская забота понемногу начинает заполнять собой всё: свое время и время ребенка, отношения между супругами, семейные решения. Иногда даже то, что ребенок уже вполне мог бы попробовать сделать сам.
Мне очень знакомо это внутреннее движение. Иногда кажется, что я просто хорошо понимаю ребенка и знаю, что ему нужно. А потом вдруг замечаешь рядом с заботой другое чувство – страх, что без тебя он не справится. И здесь я опять вспоминаю трехлетнюю Марию, поднимающуюся по ступеням. Конечно, история Пресвятой Богородицы совершенно особая. Из нее нельзя сделать педагогическое правило и решить, что раннее расставание с матерью ничего не значит. Но эта история напоминает мне о другом: жизнь ребенка больше нашего присутствия в ней.
Мы даем ему первое чувство дома, язык любви, привычку доверять. Но человека целиком мы не создаем. У ребенка своя душа и своя свобода, свои встречи, которых мы не устроим, и есть Промысл Божий, ведущий его помимо всех наших расчетов. Мать остается матерью, и ответственность ее огромна. Но она сама вместе с ребенком стоит перед Богом.
Есть и еще одна деталь в истории праведной Анны, которую я долго почти не замечала. После Введения родители оставили Марию при храме и вернулись домой. Вместе. Я почему-то очень долго замечала только первую половину этой сцены: маленькая Дева поднимается по ступеням, а мать остается внизу. А потом однажды подумала: хорошо, а что было на следующий день?
Анна вернулась домой с Иоакимом. Она не поселилась сразу возле храма, потому что там ее трехлетняя Дочь. Не сделала так, чтобы теперь вся семейная жизнь была устроена вокруг возможности находиться как можно ближе к ребенку. У нее оставался муж. Их дом. Их собственная жизнь перед Богом. Материнство не поглотило все остальные отношения и всё остальное содержание ее жизни. Через несколько лет Иоаким скончался. И уже овдовевшая Анна, по церковному преданию, переселилась в Иерусалим и жила рядом с храмом, близ своей Дочери.
В жизни праведной Анны вообще трудно сделать удобный вывод. Она отдала и продолжала любить, вернулась к мужу и потом пришла ближе к Дочери, сумела оставить ребенка идти вверх по ступеням, а сама не перестала быть матерью.
Наверное, поэтому я так часто держусь за праведную Анну в собственных материнских колебаниях. Любовь может быть очень близкой и при этом оставлять пространство. Можно беречь ребенка и понемногу позволять ему делать собственные шаги.
Присутствие ведь тоже измеряется не только часами. Иногда можно провести рядом с ребенком целый день, отвечая ему между телефоном, работой и домашними делами. А иногда несколько минут, когда ты действительно смотришь, слушаешь и находишься с ним целиком, становятся настоящей встречей. Любить – совсем не означает заполнить собой как можно больше пространства. Иногда – просто дать ребенку сделать этот шаг самому.
Иоаким и Анна
С праведной Елисаветой у меня совсем другое чувство. Тоже ожидание – и тоже ребенок, пришедший тогда, когда по-человечески ждать уже почти было нечего. Евангелие не говорит, сколько именно лет Захария и Елисавета молились о ребенке. Мы знаем только, что они дожили до преклонного возраста, оставаясь бездетными. Оба были праведны перед Богом, оба продолжали жить своей верой, а вокруг давно существовало готовое человеческое объяснение их судьбы. Особенно поражает именно это. Люди уже как будто всё о них поняли: детей нет, возраст прошел, история закончена. А Бог знает историю, которая еще даже не началась.
Во время служения Захарии в храме Архангел Гавриил возвещает ему, что молитва услышана и Елисавета родит сына. И Захария… не верит. «По чему я узнаю это? ибо я стар, и жена моя в летах преклонных» (Лк. 1: 18). За это неверие он остается немым до самого рождения сына. Мне эта подробность почему-то очень дорога.
Долгое ожидание не обязательно превращает человека в спокойного и непоколебимого праведника, который уже ничему не удивляется. Иногда мы ждем так долго, что надежда внутри становится совсем тихой.
Елисавета зачинает ребенка. Через несколько месяцев к ней приходит Пресвятая Дева Мария, уже носящая во чреве Христа. И происходит одна из самых удивительных встреч Нового Завета: младенец Иоанн взыграл во чреве матери, а Елисавета, исполнившись Святого Духа, первой называет Марию Матерью Господа. Ее долгое ожидание оказывается частью чего-то неизмеримо большего, чем собственная история о позднем материнстве.
Мне хочется очень осторожно говорить с детьми – да и с собой – о том, что из долгого ожидания рождается хорошее, потому что христианская жизнь все-таки не обещает: подожди достаточно долго и обязательно получишь именно то, о чем просишь. Но история Елисаветы говорит о другом. Есть периоды жизни, которые со стороны уже выглядят как окончательный ответ Бога, а на самом деле это еще только ожидание ответа. И иногда ответ оказывается гораздо больше той просьбы, с которой человек когда-то начинал.
праведная Елисавета
Но испытания на этом не заканчиваются. После Рождества Христова Ирод приказывает убивать младенцев. Церковное житийное предание рассказывает, что Елисавета спасалась с маленьким Иоанном в гористой пустынной местности. Захария оставался в Иерусалиме, исполняя свое священническое служение в храме. И вот здесь я каждый раз останавливаюсь. Иоанн был вымоленным ребенком. О его рождении возвестил Архангел, его ждали долгие годы, его имя было названо прежде, чем он появился на свет. И именно его приходится спасать бегством. Внутри нас живет очень понятное ожидание: если Бог дал что-то после долгой молитвы, значит, теперь это должно быть особенно защищено. Вымоленное дитя. Вымоленный брак. Долгожданное дело. То, что пришло почти чудом, кажется, и дальше должно храниться чудом. А потом внутри самого дара начинаются испытания.
И вот эту дорогу я тоже каждый раз невольно прохожу вместе с Елисаветой. С маленьким ребенком мы обычно выходим из дома почти как в небольшую экспедицию. Вода, еда, что-нибудь переодеть, что-нибудь на случай холода, что-нибудь на случай жары, что-нибудь на случай, который вообще вряд ли случится, но вдруг. А здесь пожилая женщина берет маленького ребенка и уходит туда, где невозможно запастись на все случаи.
Иудейская пустыня – это сухая, каменистая, горная земля. Нужно нести ребенка, где-то спать, найти воду и самой сохранить силы. А за спиной люди, которые ищут младенца, чтобы убить. В житийном предании говорится, что Елисавета, увидев преследователей, воззвала к Богу, и гора укрыла ее с ребенком. Более позднее житийное повествование сохраняет еще одну удивительную подробность: в их укрытии появился источник воды и пальма с плодами.
Мне очень важно, что помощь приходит ровно там, где человеческий расчет уже заканчивается. Елисавета делает то, что может: берет ребенка, идет и оказывается в месте, где собственного плана дальше уже нет. Материнство знает такие границы. Бывают времена, когда не понимаешь, где взять силы на следующий день, как помочь ребенку, что сказать, как выдержать еще один трудный период. И эта помощь никогда не бывает наградой за то, что человек «достаточно правильно поверил». Она остается милостью.
Эта помощь никогда не бывает наградой за то, что человек «достаточно правильно поверил». Она остается милостью
По церковному преданию, Захария был убит в храме, отказавшись открыть, где находится ребенок; некоторые святые отцы связывали с ним и слова Спасителя о Захарии, убитом между храмом и жертвенником. Сама Елисавета вскоре умирает в пустыне, а маленький Иоанн остается хранимым Богом до времени своего служения. Чудо не избавило эту семью от боли. Но замысел Божий продолжал совершаться и совершился через того самого ребенка, которого Господь сохранил там, где обычных человеческих средств уже не хватало.
В Елисавете для меня соединяются два разных опыта доверия: ждать, когда годами ничего не происходит, и идти, когда события несутся слишком быстро и уже невозможно ничего рассчитать.
О неверии Захарии я думала еще и потому, что на этой же неделе старший сын снова поднял тему, которая его почему-то давно занимает. Он разговорился с мастером, который делает у нас ремонт. Среди прочего разговор коснулся веры. А потом сын снова пришел ко мне с совершенно искренним недоумением:
– Мам, ну как человек может не верить в Бога?
Он спрашивает об этом уже не первый раз. И каждый раз так, словно сама возможность неверия не очень помещается в его устройство мира. Я стала объяснять ему, что Господь создал человека способным искать Бога и жить в общении с Ним. При этом человеку дана свобода. Он может отвернуться, может отрицать Бога, может искать опору совсем в другом. Но само человеческое сердце все равно ищет, чему довериться, на что опереться, ради чего жить. И эту потребность в опоре человек может связывать с очень разными вещами: с приметами, с уверенностью, что все можно удержать собственным контролем, с успехом, признанием, другим человеком, собственной правотой. Ребенку все это, конечно, пришлось сказать гораздо проще. Осталось одно:
– Бога не видно глазами, Его узнают сердцем. А сердце Господь никогда не принуждает: Он зовет, но не заставляет.
И еще я сказала:
– Если тебе грустно, что человек не верит, просто помолись о нем.
Не обязательно немедленно переубеждать человека. Можно принести свое беспокойство о нем Богу. А про себя я подумала о том, чего сыну пока не сказала: неверие бывает не только у кого-то со стороны. Захария не поверил, стоя в храме, после целой жизни молитвы и служения. Вера – не то, чем владеют раз и навсегда.
Средняя дочь в эти же дни заинтересовалась совсем другим вопросом. В последнее время она стала замечать на улице женщин, которые покрывают голову и одеваются иначе, чем мы привыкли.
– Мам, а почему у нее голова завязана?
Сначала вопросы были только про одежду. Потом их стало больше. И я поняла, что впервые серьезно разговариваю с маленьким ребенком о людях другой веры. Мне показалось важным объяснить саму вещь: люди могут верить иначе, чем мы. У них другие религиозные правила, другие молитвы, другой уклад. А мы христиане: Христос – Господь и Бог, и через Него мы понимаем и Бога, и человека, и саму жизнь. Что-то в жизни людей другой веры может быть нам не близко и непонятно именно потому, что наше понимание рождается из встречи со Христом.
Наверное, особенно интересно наблюдать, как у детей совершенно по-разному начинают появляться эти вопросы. Сына беспокоит само существование неверия: как можно не верить? Дочь замечает видимую непохожесть и постепенно подходит к другому: почему люди верят по-разному? Пост еще не начался, а разговоры уже идут не по нашему плану.
К преподобной Марии Радонежской меня приводит уже другой вопрос. Если так много в жизни ребенка от нас не зависит, то что же тогда действительно в наших руках? И здесь для меня особенно важным становится вопрос, какую школу ребенок получает дома.
Мария и ее супруг Кирилл жили в Ростовской земле. Это была благочестивая христианская семья. Житие особенно сохраняет их странноприимство и милосердие: в доме принимали путников, помогали нуждающимся, и дети с ранних лет видели, что вера родителей выражается в том, как они живут. Их сын Варфоломей – будущий преподобный Сергий Радонежский – с детства рос внутри этого уклада. Позже семья пережила тяжелые обстоятельства и переселилась из Ростова в Радонеж. А в конце жизни Кирилл и Мария приняли монашество в Хотьковском монастыре.
с житием. Фото: khotkovmonastery.ru
Когда читаешь о такой семье, довольно трудно ограничиться умилением. Почти сразу начинаешь смотреть на собственный дом. Что именно мои дети видят каждый день? Как я отвечаю, когда устала? Как разговариваю с человеком, который меня раздражает? Легко ли мне попросить прощения после резкого слова? Что ребенок слышит в доме чаще всего – не из наших специальных разговоров о вере, а просто между делом?
Конечно, никто из нас не знает каждого дня жизни Марии и Кирилла, всех домашних разговоров, минут усталости, огорчений и обычных человеческих трудностей. Такая семья скорее показывает направление. Ребенок растет и постепенно впитывает сам уклад дома: родители молятся, идут в храм, принимают путника, помогают тому, кому трудно.
Не всегда удается быть тем примером, каким хотелось бы. И это знакомо многим родителям. Можно красиво поговорить с ребенком о терпении и через два часа обнаружить, что именно собственного терпения сегодня оказалось меньше всего. Можно объяснять любовь к ближнему, а вечером слишком резко ответить кому-то из домашних.
Но ребенок видит и то, что происходит после: можно вернуться, попросить прощения, попробовать еще раз. И это тоже часть христианского уклада семьи. Ребенку совсем не обязательно расти рядом с родителями, которые никогда не ошибаются. Гораздо важнее видеть взрослых, которые знают дорогу обратно.
Ребенку совсем не обязательно расти рядом с родителями, которые никогда не ошибаются. Гораздо важнее видеть взрослых, которые знают дорогу обратно
В житии семьи преподобного Сергия есть еще один эпизод, который особенно трогает. Варфоломей уже всем сердцем хотел монашеской жизни. Он просил родителей благословить его уйти в монастырь. А Кирилл и Мария попросили его подождать. Они были уже стары, нуждались в помощи, старшие сыновья имели собственные семьи. Родители сказали Варфоломею: «Послужи нам еще немного, проводи нас, а потом исполни свое желание». И он остался. И его призвание от этого не разрушилось. Призвание оказалось достаточно прочным, чтобы вместить несколько лет сыновнего служения.
Если рядом поставить праведную Анну и преподобную Марию, вообще исчезает возможность вывести простое правило. Анна приводит маленькую Дочь в храм и возвращается домой. Мария просит взрослого сына пока остаться. Одна отпускает. Другая просит остаться. И любовь в этих двух историях принимает совсем разную форму.
Праведная Анна, праведная Елисавета, преподобная Мария. Одна отдала ребенка и вернулась домой. Другая вымолила ребенка и потом спасала его бегством в пустыню. Третья дала сыну дом, из которого он потом ушел в пустынь.
В наших руках гораздо меньше, чем кажется в тревоге, и гораздо больше, чем кажется в усталости. Мы почти ничего не можем гарантировать: ни здоровья, ни безопасности, ни даже того, что ребенок сохранит веру, в которой вырос. Но каждый день мы даем ему то, чего не даст никто другой: дом, где молятся, разговаривают, ошибаются и просят прощения и где всегда известна дорога обратно.
Успенский пост начинается через несколько дней. Хорошее время, чтобы перестать считать, достаточно ли я делаю, и просто делать то, что действительно мое. Остальное все равно не в моих руках – и слава Богу.
Татьяна Бибикова